Новости

Лучистая любовь: семейное счастье — в творчестве!

Михаил Ларионов и Наталья Гончарова. Москва — Париж — Москва.

Дата публикации: 21.09.2015

Лучистая любовь: семейное счастье — в творчестве!
Лучистая любовь: семейное счастье — в творчестве!
Лучистая любовь: семейное счастье — в творчестве!
Лучистая любовь: семейное счастье — в творчестве!
Лучистая любовь: семейное счастье — в творчестве!
Лучистая любовь: семейное счастье — в творчестве!
Лучистая любовь: семейное счастье — в творчестве!
Лучистая любовь: семейное счастье — в творчестве!

Долгий, тем более долгий счастливый, семейный союз двух творческих людей — скорее исключение, чем правило. Но исключения, тем не менее, есть. И возможно, одно из самых впечатляющих — супружеский союз Михаила Ларионова и Натальи Гончаровой, двух одинаково знаменитых сегодня художников-абстракционистов. Его уникальность в том, что Ларионов и Гончарова вдвоем образовали дуэт, который сделал их обоих личностями и большими художниками.

Отношения как перформанс

Они были очень разные — медвежий, крепко сбитый Ларионов и «белая кость» Гончарова. За ним — унылое однообразие бессарабских степей. Она привыкла к усадебному быту в тенистых дубравах. Гончарова — дворянка с соответствующим воспитанием. Он даже на вид — мужик мужиком, таких ларионовых — вся Россия, если не считать, конечно, возбужденного блеска в глазах, вдохновленного выражения лица… Как вспоминал очевидец их совместной жизни, «для Ларионова теории и идеи — это дикие побеги, одна из его забав»; он провозглашал, что «… вся природа — художественна. Фундамент жизни — любовь; идея союза лежит в основе всего. Например, павлин распускает хвост; Вы скажете, что он действует в силу полового инстинкта, но кто станет отрицать, что этот великолепный жест не есть жест художника?».

Такие речи не могли не завораживать, и барышня Гончарова, которая тогда занималась лепкой, тоже попала под их оригинальное обаяние. Их роман начался как студенческий, правда, Ларионова вскоре удалили из числа учеников, не выдав диплома. Летописец эпохи, художник Юрий Анненков вспоминал спустя годы, каким был этот любовный и творческий союз: «Зимой 1912 года Ларионовым была поставлена футуристическая кинокартина. Сюжет ее заключался в том, что художник-футурист полюбил девушку так беззаветно, что забыл свои «футуристические обязанности». Каковы они были, точно неизвестно, но такое растворение в чувстве было найдено его товарищами недостойным. Он предстал перед «трибуналом». Чем окончилась картина, я не помню, но в ней был один драматический эпизод: девушку, вероятно, возлюбленную героя-несчастливца, выбросили обнаженную на снег. Для этого была организована поездка в Петровский парк после обильного снегопада. Разумеется, чтобы уберечь самоотверженную актрису (молоденькую балерину) от простуды, были приняты все меры – теплые шубы, коньяк и т.д. Заканчивая картину финальным эпизодом, Ларионов ловил апельсины, которые в него бросали».

Эта съемка инициировала знаменитый перформанс, когда Гончарова в мужском костюме, с буквами и другими таинственными знаками на лице, эпатируя публику, прогуливалась по Москве. Пресса и обыватель негодовали, популярность художников среди коллег росла. На студенческом собрании в Училище живописи, ваяния и зодчества, где обсуждались организационные вопросы, вошедший в аудиторию с Ларионовым Маяковский, тогда ученик училища, попросив слова, провозгласил своим великолепным голосом: «Присутствующий здесь Михаил Федорович предлагает расписать председателя». Зал грохнул.

Не бумажный брак

Ларионов писал манифесты о лучизме — придуманном им методе, согласно которому изображаемый предмет состоял как бы из «суммы лучей, идущих от источника света, отраженных от предмета и попавших в поле нашего зрения». Это как раз было время открытия радиактивности: художественная интуиция Ларионова плыла параллельно потоку научных озарений. Он написал трактат «Лучисты и будущники», где «открыл и применил к искусству принципы Эйнштейна (до того, как последний их опубликовал)». Так Ларионов пошутил много позже, уже в Париже. Конечно, художник не мог доподлинно разбираться в тонкостях научного знания, но процесс постижения явлений сходен у всех больших умов и отличается только формой отражения. Появление ларионовского «лучизма» относится к 1910—1911 годам. Жена вбирает его идеи и становится настоящим «отражателем лучей». А еще она увлекается французским кубизмом и итальянским футуризмом, свободно соединяя элементы того, другого и третьего. Гончарова пишет также интеллектуальные беспредметные композиции. В 1913 году, за два года до «квадрата Малевича», она создала свою затягивающую абстракцию — «Пустоту».

Художник и художница жили в особняке Гончаровых в Трехпрудном переулке, 2. Жили как супруги, но бумагу об этом решили получить лишь через пятьдесят лет, когда понадобилось составить завещание. Сохранилось трогательное фото пожилых новобрачных возле парижской мэрии: у обычно строгой Натальи Сергеевны на лице немного растерянная улыбка… Забегая вперед, отметим, что в конце 80-х душеприказчица художников Александра Клавдиевна Томилина передала большинство работ Советскому Союзу. В двухтысячные появилась возможность создать музей великой пары в их бывшем доме, но пока этого не произошло, огромное наследие кочевало по выставкам, становилось сенсацией, завораживало и вдохновляло. Особенно произведения «русского периода» (1905—1913), в частности, серия «Апокалипсис» Гончаровой и лубочно-«солдатская» серия Ларионова.

Они никогда не останавливались в своем творческом поиске, и следующее для них было всегда интереснее, чем предыдущее. Так, путь к неопримитивизму у Ларионова и особенно — у Гончаровой лежал через увлечение творчеством Поля Гогена. С работами Гогена, породившими первую волну примитивизма в европейском искусстве, Ларионов познакомился на ретроспективной выставке художника, проходившей в Париже в 1906 году. Из этого открытия родился так называемый «Крестьянский цикл», где Наталья Гончарова переодела гогеновских «идолов» с Таити в русские рубахи и сарафаны, сохранив их грубую первобытную форму, будто вытесанную из валуна или огромного пня. Гончарова не любила город, и в великолепном Париже, имея почти идеальные условия для работы, она «перемещалась» мыслью на родные русские просторы.

«Русские сезоны» семейной пары

Они покинули родину, как бродячие комедианты, в 1915 году отправившись по миру за «Русскими сезонами». В швейцарском городе Уши импрессарио и меценат Сергей Дягилев окончательно сформировал свою «труппу» — Михаила Ларионова и Наталью Гончарову, Леона Бакста, хореографа Мясина, композитора Игоря Стравинского. В итоге за несколько лет были осуществлены восемь балетных постановок, включая «Литургию», «Садко», «Полуночное солнце», а также создание танца на музыку оперы Римского-Корсакова «Снегурочка». Мельпомена увела творческую пару от надвигавшихся революций и гражданской войны. Ларионов, правда, успел повоевать в Первую мировую, получить ранение, которое даст знать о себе в конце 30-х, когда его здоровье резко ухудшится.

Ларионов стал ближайшим советником Дягилева по части пластического решения танца, он практически исполнял обязанности хореографа. Сценографические находки принадлежали Гончаровой. Вместе супруги работали над множеством постановок дягилевской антрепризы, среди которых были «Шут», «Классическая симфония» С.С. Прокофьева, «Байка про лису» И.Ф. Стравинского и другие.

В 1920-е годы Ларионов устраивал в Париже балы для художников — «Большой заумный бал-маскарад», «Банальный бал», «Бал Большой Медведицы». На одном из них Гончарова продавала деревянные куклы-«бабы», созданные как иллюстрации к «Деревенскому празднику» — пантомиме Ларионова на музыку Николая Черепнина, которая была поставлена кукольным театром Сазоновой на Рождество 1924 года. Михаила Федоровича избрали вице-президентом Союза русских художников Франции. Позже он начал писать историю театра, завершил книгу воспоминаний о русском балете, мемуарные статьи о Дягилеве, Пикассо, Стравинском. Когда в 1929 году в Венеции умер Дягилев, Михаил Ларионов надолго заболел, а потом собрался и организовал в его память в следующем году в Париже «Rétrospective Diaghilev».

Над «Палитрой»

Свободный столик в кафе «Ля Палетт» (Палитра) теперь найти непросто, и это несмотря на цены, которые характерны для одного из самых старых кварталов Парижа — Сен-Жермен де Пре. Ларионов и Гончарова переехали в этот дом на верхний этаж в 1919 году. Любой современный декоратор интерьеров пришел бы в замешательство от их жилища: дом был кладовой, если не складом изобразительного искусства во всех его видах — русский лубок, африканская и азиатская скульптура, различные диковины... Быта как такового не было. Обедать ходили в ресторан, благо это было для них доступно. С конца 20-х годов они прервали супружеские отношения: у каждого появилось другое увлечение. Но их по-прежнему соединяли истинная дружба и взаимопонимание. Историки искусства делают выводы, что Гончарова «испытывала потребность равняться на кого-то — сильного, знающего дорогу — впередсмотрящего; вот почему ей всегда была необходима неразрывная духовная связь с Ларионовым» (И. Вакар).

Гончарова уходила в свой «затвор» — мастерскую в нескольких шагах от дома, на улице Висконти, 13. Она становилась все больше похожей на «настоятельницу монастыря», как сказала о ней Марина Цветаева, несмотря на то что выполняла в то время заказы дома Шанель, эксцентричной балерины Иды Рубинштейн и модного журнала «Vanity Fair». А в начале века она, по воспоминаниям Дягилева, вообще считалась законодательницей мод среди богемы: «Самый знаменитый из этих передовых художников — женщина. Гончаровой нынче кланяется вся московская и петербургская молодежь. Но самое любопытное — ей подражают не только как художнику, но и внешне. Это она ввела в моду рубашку-платье, черную с белым, синюю с рыжим».

Наталья Сергеевна — из тех самых Гончаровых, которые породнились с Пушкиным. И она — тоже Наталья. Это совпадение притягивало к художнице Цветаеву, она написала о ней интереснейшее эссе, в котором запечатлела облик «настоятельницы» через год после того, как познакомилась с ней в ресторане «Варэ» на улице Сен-Бенуа, который очень любила творческая чета. Притяжение поэта к художнику как нельзя лучше выражает это письмо: «…Дорогая Наталья Сергеевна, вчера я была у Вас в гостях — во сне. Мастерская была песком, в песке — кое-где — подрамники, стен не было видно, а может быть, просто не было. Я кинулась в песок — как была — в берете. Вы уезжали в Польшу — «13 раз съезжу в Польшу, потом вернусь в Париж». В песке я нашла медное донце работы Челлини. Тут же на песке стоял стол, все пили чай. С Вами были какие-то чужие девушки, очень красивые, Вам помогали. До свидания! Когда увидимся? Хочу проверить. Песок был розовый. МЦ».

Однако Гончарова по своему складу не была способна на тесную дружбу, на что Цветаева очень обижалась. Ларионов, напротив, был само обаяние и открытость. Его друзьями сразу стали все парижские знаменитости, сам Гийом Апполинер писал релиз к первой парижской выставке творческой четы. «Вот рисунок, который мне подарил Пикассо. Не правда ли, какая прелесть. А вот мое последнее приобретение: шелковая туфелька Карсавиной», — рассказывал Михаил Федорович гостям своей квартиры. Один из них написал после визита к художнику: «Я не думаю, чтобы он отличал свою раннюю молодость от позднейшей. Он не имеет возраста. Ему никак нельзя дать больше тридцати двух лет, а он уже перешагнул за сорок».

Возвращение на родину

Художники пережили немецкую оккупацию, оставаясь в Париже. После войны о них стали забывать, но появился добрый ангел в лице Мишеля Сефора, который в статье «Абстрактное искусство: его зарождение, его первые мастера» убедительно показал значение для художественного мира двух русских «лучистов». В декабре 1948 года под его же руководством в галерее под символичным для русской пары названием — «Два островка» (Galerie des Deux Îles) — открылась их выставка,

В 1961-м Гончарова тяжело заболела артритом и уже не выходила из квартиры. Через год она умерла. Ларионов пережил ее на полтора года: он ушел из жизни 10 мая 1964-го. Оба покоятся на кладбище Иври в пригороде Парижа. Ларионов хотел, чтобы их многоликие детища снова вернулись в Россию. Вторая жена художника, его многолетняя модель, подруга и наследница А.К. Томилина выполнила волю супруга, невзирая на отсутствие энтузиазма с советской стороны. После ее смерти в Третьяковку прибыл ценный груз, в котором, по описи 1995 года, было 797 произведений живописи, 11 538 графических работ, несколько тысяч архивных документов, 6300 книг, 3745 журналов, около 3 тысяч открыток, репродукций. Некоторые из работ художников по сей день малоизвестны — например, «Космическая серия» Натальи Гончаровой. Исследователи считают, что небольшие работы 1957—1958 годов, в которых очевидно читались цитаты из «лучизма», были вдохновлены запуском первого советского спутника. Возможно, сказался феномен энергии места: на ее родной калужской земле, где находилось родовое имение Полотняный завод, творил и отец космонавтики Константин Циолковский. Один из его трактатов назывался «Продолжительность лучеиспускания Солнца». 

Текст: Анна Кузнецова


#свадьба #любовь #отношения #истории великих

Комментарии: 0

АВТОРИЗОВАТЬСЯ чтобы обсуждать материалы